Неточные совпадения
Глупов закипал. Не видя несколько дней сряду градоначальника,
граждане волновались и, нимало не стесняясь, обвиняли помощника градоначальника и старшего квартального в растрате казенного имущества. По городу безнаказанно бродили юродивые и блаженные и предсказывали народу всякие бедствия. Какой-то Мишка Возгрявый уверял, что он имел ночью сонное видение, в котором
явился к нему муж грозен и облаком пресветлым одеян.
Между тем дела в Глупове запутывались все больше и больше.
Явилась третья претендентша, ревельская уроженка Амалия Карловна Штокфиш, которая основывала свои претензии единственно на том, что она два месяца жила у какого-то градоначальника в помпадуршах. Опять шарахнулись глуповцы к колокольне, сбросили с раската Семку и только что хотели спустить туда же пятого Ивашку, как были остановлены именитым
гражданином Силой Терентьевым Пузановым.
Между тем собрались
граждане. Собрание было больше прежнего.
Явилось несколько новых
граждан и одна новая гражданка Чулкова, которая говорила, что она не намерена себе ни в чем отказывать; что она раз встретила в Летнем саду человека, который ей понравился, и прямо сказала ему...
Стал заводиться Дом Согласия. Белоярцев первый
явился к Мечниковой, красно и убедительно развил ей все блага, которые ожидают в будущем соединяющихся
граждан, и приглашал Мечникову. Мечникова сначала было и согласилась, но потом, раздумав непривычною к размышлению головою, нашла, что все это как-то непонятно, неудобно, даже стеснительно, и отказалась.
Егор Егорыч промолчал на это. Увы, он никак уж не мог быть тем, хоть и кипятящимся, но все-таки смелым и отважным руководителем, каким
являлся перед Сверстовым прежде, проповедуя обязанности христианина,
гражданина, масона. Дело в том, что в душе его ныне горела иная, более активная и, так сказать, эстетико-органическая страсть, ибо хоть он говорил и сам верил в то, что желает жениться на Людмиле, чтобы сотворить из нее масонку, но красота ее была в этом случае все-таки самым могущественным стимулом.
Существенной особенностью каждого правительства
является то, что оно требует от
граждан той силы, которая составляет его основу. Таким образом, в государстве все
граждане являются угнетателями самих себя. Правительство требует от
граждан насилия и поддержки насилию.
— Ерунда! — отрезал Гребенкин. — Знаем мы эти свидетельства! Всякую чахотку пропишут, если попросить. Нечего,
гражданин, разговаривать. Не
явитесь завтра, — в подвал вас отправлю.
— Все мужчины, без всяких исключений! Больные и старые, — все равно. Все должны отправиться сегодня ночью. Предлагаю вам,
граждане, к одиннадцати часам ночи собраться к кофейне Аврамиди. Должны
явиться все записанные, под страхом революционной ответственности.
— Прощай, почтенный
гражданин! — сказал он Минину. — Я спешу теперь в дом боярина Туренина и через несколько часов
явлюсь вместе с ним пред лицом сановников нижегородских, в числе которых надеюсь увидеть и тебя. Повторяю еще раз: я исполню долг мой; но… прошу тебя — не осуждай меня прежде времени!
Грассо был там, он сразу увидал меня, вскочил на ноги и стал кричать на всю церковь: «Этот человек
явился убить меня,
граждане, его прислал дьявол по душу мою!» Меня окружили раньше, чем я дотронулся до него, раньше, чем успел сказать ему что надо.
Тогда протопоп указал, что Рыжов не справлял себе форменного платья, и в пасхальный день, скупо похристосовавшись с одними ближними, не
явился с поздравлением ни к кому из именитых
граждан, на что те, впрочем, претензии не изъявляли.
И вот, когда сумма этих унизительных страхов накопится до nec plus ultra [До крайних пределов (лат.)], когда чаша до того переполнится, что новой капле уж поместиться негде, и когда среди невыносимо подлой тоски вдруг голову осветит мысль: «А ведь, собственно говоря, ни Грацианов, ни Колупаев залезать ко мне в душу ни от кого не уполномочены», — вот тогда-то и
является на выручку дикая реакция, то есть сквернословие, мордобитие, плеванье в лохань, одним словом — все то, что при спокойном, хоть сколько-нибудь нормальном течении жизни, мирному
гражданину даже на мысль не придет.
Граждане один за другим
явились на двор приказной избы, служивший вечевою площадию.
«Я знаю, что мне делать… — думал он. — Семейные основы поруганы, честь затоптана в грязь, порок торжествует, а потому я, как
гражданин и честный человек, должен
явиться мстителем. Сначала убью ее и любовника, а потом себя…»
Народ и
граждане! Да властвует Иоанн в Новегороде, как он в Москве властвует! Или — внимайте, его последнему слову — или храброе воинство, готовое сокрушить татар, в грозном ополчении
явится прежде глазам вашим, да усмирит мятежников!.. Мир или война? Ответствуйте!»
Жители берегов Невских, великого озера Ильменя, Онеги, Мологи, Ловати, Шелоны одни за другими
являлись в общем стане, в который Мирослав вывел
граждан новогородских.
Тут князь московский
явился на высоком крыльце Ярославова дому, безоружен и с главою открытою: он взирал на
граждан с любовию и положил руку на сердце. Холмский читал далее...
Ввечеру многочисленные стражи
явились на стогнах и повелели
гражданам удалиться, но любопытные украдкою выходили из домов и видели, в глубокую полночь, Иоанна и Холмского, в тишине идущих к Софийскому храму; два воина освещали их путь факелом, остановились в ограде, и великий князь наклонился на могилу юного Мирослава; казалось, что он изъявлял горесть и с жаром упрекал Холмского смертию сего храброго витязя…
А потому он
явился к князю и осмелился ему доложить, что это не губернаторское дело, а дело попечителя учебного округа, а притом, что учитель имел основание упоминать о «третьем сословии», так как это, очевидно, не что иное, как tiers-йtat, то есть сословие
граждан и крестьян, составлявшее в феодальные времена во Франции часть генеральных штатов (Etats généraux) и существовавшее до революции рядом с аристократиею и с духовенством.